Архив новостей
понвтрсрдчетпятсубвск
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930
31      
Фотогалерея
Главная Наше старшее поколение Когда строку диктует чувство

Когда строку диктует чувство

10 апреля 2013
Когда строку диктует чувство

13 апреля 2013 года исполнилось бы 75 лет нашему автору, жителю села Подчерья, Леониду Ивановичу Мезенцеву. Более тридцати лет он сотрудничал с нашей газетой, был её верным читателем и другом. И в этот день мы вспоминаем о нём и хотели бы напомнить о нём людям, тем, кто его знал, кто жил рядом с ним, работал, читал его рассказы и заметки. Предлагаем вниманию читателей материал из нашей газеты десятилетней давности.

«Ага, - сказал Андрей, - глядите, ставни на обоих окнах открыл - видать, гостей ждет». Гости - это мы. И ехали мы в деревню Подчерье, в гости к Леониду Ивановичу Мезенцеву, старинному другу нашей газеты. 13 апреля Леониду Ива­новичу исполняется 65 лет, из них 40 лет он сотрудничает с газетами Республи­ки Коми, с районкой дружит с первых лет ее основания.

Ехалось нам по подчерской дорожке весело и непринужденно. День - мартов­ский, пронзительно свежий, с легкими тенями поддеревьями, омытый солнцем - чистый Левитан; в сиреневатом воздухе далеко видна синь предгорий Урала. Так и доехали до села - с удовольстви­ем и любованием природы.

Хозяин, Леонид Иванович, хоть и при­болел шибко грудью (бронхит!), вышел встречать нас к калитке по хорошо заме­тенной снегом тропинке: сил пока нет снег отгребать. Лениво полаивал Тарзанка, четырехлетний охотничий песик. Скуч­но ему - хозяин болеет, в лес не ходит. За всю жизнь, как позднее признался Ле­онид Иванович, первую зиму он дома си­дит: вот заболел, так заболел! А ведь с семи лет на лыжах...

В избе встречают нас три домашних существа - котики Фома и Ерема, один -серенький, с породистой узкой мордочкой, хитрован еще тот, видать, другой - белый с черными отметинами, более спо­койный, и их подружка, кошечка Маша, Машук - так на коми лад кличет ее хозя­ин. Хлопочет по хозяйству Татьяна Харитоновна, жена мезенцевского друга Алек­сандра Федоровича Афанасьева, накры­вает нехитрый стол - с дороги гостей подкрепить бы надо.

Хозяин усаживается на диван - здесь ему всего удобней, здесь его лежбище. Протяни руку - вот они, книги, его друзья и товарищи дневные, тут же бумага и ручка - друзья ночные, глаза подними - на стене портреты всех дорогих ему лю­дей. 18 портретов - я сосчитала. Тут и мама, и отец, братья, сестры... Портреты сделаны из старых фотографий, раскра­шенных вручную, как когда-то мастерили заезжие фотографы. На них люди из прошлого века - большинства из них уже нет в живых. Их нет, а лики их остались и прописались в этой старой теплой избе и теперь тесной дружной компанией, не судя, не рядя, ничего не прося, просто смотрят на нас, кто весело, кто строго.

Леонид Иванович родом из деревень­ки Солдаты, что была когда-то в 12 кило­метрах от Подчерья. Красивая была де­ревня, люди в ней жили, работали, детей рожали... Давно нет ее на карте района. Но на карте мезенцевской души она все­гда была и есть, и это самое светлое и вечное его воспоминание. И в большин­стве своих публикаций в районной газе­те он старается упомянуть о ней, чтобы не забывали люди, что была она такая, деревушка Солдаты. Все меньше остает­ся на земле бывших жителей деревни, но пока жив Леонид Иванович, он будет по­мнить и писать о ней и ее жителях.

Мама Леонида Ивановича, Татьяна Ва­сильевна, родила 17 детей, 14 из них умер­ли. Отец участвовал в Первую мировую войну, ранен был 7 раз, служил гренаде­ром в коми полку. Умер в 75 лет. «Он коми еврей был, - подмигивает мне Лео­нид Иванович, - разговорчивый, куда мне до него. Шутник, сказочник, веселый че­ловек небольшого роста Он мне и ска­зал в свое время - тебе надо много читать. Он очень хотел, чтобы я был нормаль­ным. Я и стал читать. Литература, поэзия с тех пор и ведут меня по жизни».

Брат Иван в 17 лет был призван на вой­ну, Великую Отечественную, и вскоре по­гиб. «Вот из него был бы толк», - вздыха­ет Леонид Иванович. В Кырте живет брат Геннадий Иванович, он в семье был сем­надцатым, и сестра Мария Ивановна Лебедева, ей будет 80 лет, она была в семье первенцем. Кстати, ее дочери Галине Прокопьевне Кокиной (она с 1943 года рождения), матери десяти детей, будет 60 лет, а внучке Людмиле Вениаминовне Хабаровой стукнет 40. Такая вот ариф­метика семейная.

У Леонида Ивановича память прекрасная, и он с ходу называет множество имен, отчеств, фамилий своих род­ственников, живущих в Вуктыле, Лемтах, Кырте, Дутове, годы их рожде­ний, профессии, факты биографий, семейное по­ложение. Удивительным образом он разбирается в хитросплетениях гене­алогического древа рода Мезенцевых, которое своими ветвями крепко сплетается с ветвями других коми родов, и разрастается, и расцве­тает именами потомков, внуков и правнуков. И это кажется бесконеч­ным: цепляются кореш­ки и корни, тянутся ве­точки, раскрываются поч­ки... И уже целый лес причудливым обра­зом пророс из прошлого, и в настоящем времени образовал семьи, родственные союзы, и среди коренных коми фамилий появляются фамилии русские, украинские. И все новые имена. И все новые люди: племянники, племянницы, двоюродные, тро­юродные, внучатые... И получается, в кон­це концов, что чуть ли не в каждом насе­ленном пункте района у Леонида Иванови­ча есть родня. Чему он, похоже, очень рад. Даже наша молодая корреспондентка Наташа Шуричева, с которой мы приеха­ли в Подчерье, по словам Леонида Ива­новича, родня ему, да не абы какая, а са­мая прямая и «двоякая»: «По Луке, по тете Любе - это по отцу родня, а по тете Любе - еще и по матери». Вот так. Наташа тоже рада. Кто ж откажется: больше родни - веселее жить на свете.

У самого Леонида Ивановича четверо детей было. Олег живет с семьей в Под­черье, Игорь - с семьей в Вуктыле, Татья­на - в Печоре, тяжко болеет сейчас. У этих детей своих по трое детей. Значит, вну­ков девять да десятая внучка - от Ольги, рано, в 35 лет умершей дочери Леонида Ивановича. «Из-за нее и я заболел. Умер­ла Ольга - как душу из меня вынули, ду­хом чуть было не упал, все здоровье она унесла, вроде как сломалось что-то во мне», - горечью неизбывной наполнены тихие слова несчастного отца. Но род Ме­зенцевых продолжается - двумя правну­ками обзавелся уже наш собеседник. Олег, Игорь - имена отнюдь не коми... -Ну, да, как думаете, откуда? Знаю про неизбывную любовь нашего внештатного корреспондента к русской литературе вообще, древнерусской в ча­стности...

-Неужели? «Как ныне взбирается вещий Олег»?

-А как же иначе! - Радуется Леонид Иванович моей догадке. - И Игорь - это в честь князя Игоря. -А Ольга? Княгиня? - Ну, конечно, княгиня. А Татьяну назвал в честь своей матери.

Сейчас Леонид Иванович занят Лер­монтовым. На табурете около дивана ле­жит томик стихотворений Михаила Юрь­евича. Перечитывает.

-Вот, знаете, читаю. Люблю русскую поэзию. Читал, кажется, все. А как стану перечитывать, - и глаза открываются, и мыслится по-другому, как заново читаю. Все воспринимаешь по прошествии лет по-другому, ведь меняется жизнь, и ты меняешься.

Люблю Фета, Цветаеву, Александра Фе­доровича Афанасьева, это псковский поэт. Есть такой поэт, воронежский, Иван Саввович Никитин, родился он в 1824 году, а умер в 1861, его больше всех люблю, он будто обо мне пишет, мысли мои читает. Пушкин - «гений, светоч мира», его никто не перещеголяет. Есенин нравится, но иногда он приукрашивает действитель­ность, как бы это сказать? подвирает, что ли? Вот пишет: «На бору со звонами пла­чут глухари» А ведь глухарь не плачет, не поет, тем более со звонами, его и не слышно.

И Леонид Иванович изображает мне, какие звуки в действительности издают глухари.

Я снисходительно машу рукой - да лад­но, одним словом, поэт, что тут скажешь, можно понять поэтическую фантазию, тем более Есенин довольно рано ушел из де­ревни, жил в крупных городах, за грани­цей, и деревня осталась в его воспоми­наниях как лубочный кусочек России.

-Нет. - Стоит на своём Леонид Ивано­вич. - Не люблю я это, когда приукраши­вают, неправда это, обман, хоть в прозе, хоть в стихах чуть обман чувствую, сразу бросаю. Это особенно телевидения ка­сается. Поэтому я его и не смотрю. Я люблю только истину.

-А Рубцова Николая любите? - решаю отвлечь его от опасной для нервов теме обмана. И, раскрыв заветный томик, при­везенный с собой, начинаю читать люби­мые строки.

-Да, Рубцова люблю, он более серьезен, чем Есенин, глубже его, пронзительнее. Да ведь он с родины не уезжал, вот и писал, как есть, что видел, чем жил. Читаю и знаю многих русских поэтов, но, - тут Леонид Иванович задумывается над тем, как луч­ше, точнее выразить свою мысль, - но Пас­тернак, как мне кажется, чувствуется, всех из них умнее. Глубиннее. Вот Блока я на­чал изучать в 1965 году, потом бросил, не­давно опять взялся - возраст другой, и по-другому все понимаешь. Но Пастернака можно всю жизнь читать, и каждый раз что-нибудь для себя откроешь. Умница!

Леонид Иванович и сам стихи пишет, но ...на религиозные темы, поэтому, оценив приемы и особенности стихосложения, не могу ничего сказать об образах и сущнос­ти его поэтического мышления - не могу быть судьей такому творчеству. Кстати, все, какие у него были, иконы Леонид Иванович отдал в православный храм. Летом соби­рается принять водное крещение.

Книги - дневные друзья Мезенцева. Он без них - никуда. «Книгу прочитал - по­знакомился, - изрекает философски Лео­нид Иванович, - вторично прочитал - друга приобрел». Выручает его в этом деле сель­ская библиотека. Вот и сейчас около ди­вана стоит тряпичная сумочка, наполнен­ная книгами - пора идти в библиотеку, сдавать прочитанное. Да такая незадача - книгу «Чугра» автора Геннадия Юшкова погрыз слегка Фома. Как сдавать? Как оп­равдаться перед библиотекарями? Горюет Мезенцев. Легкомысленно советую: «А наврите, что так и было». «Нет, врать нехо­рошо, - опять повернул на тему обмана Ле­онид Иванович. - Стыдно! Да и по вере мне нельзя врать. Вера у нас такая -по уху ударят, подставь второе; деньги в долг взя­ли и не отдают - не про­си. Мне вот должны, а я не прошу. В любой писанине можно приукрасить, а в вере - нельзя».

Мне совсем не нра­вится такая вера: и вто­рое ухо жалко, и денег не отданных, да и что это за друзья - и ухо им под­ставь, и деньги отдай. Но я молчу, Фому-то надо выручать - видать, попадет ему за «Чугру», вон, повесил виновато голову озорник, что делать? Советую тогда ска­зать всю правду, как есть. И в будущем прятать от кота все книги, раз он такой любитель прозы.

Если книги - дневные друзья, то ноч­ные - бумага и ручка. Ночью, и только ночью лучше всего пишется Леониду Ива­новичу. Ночью, чтоб никто не мешал, не отвлекал. И то - стук в окно, пугается муза, и исчезает в сенях, Пегас, стукнув копы­том, убегает за калитку... И откладывает писанину свою Леонид Иванович. Чтобы вернуться к ней следующей ночью. Или той ночью, когда почувствует, что не пи­сать он не может. Когда слова сами рож­даются в душе и ложатся на бумагу бук­вы, складываясь в слова, в предложения. Ходит тогда по половицам неслышно Ле­онид Иванович, коми по происхождению, по воспитанию, по образованию, мучитель­но подбирая русские слова и фразы, вы­страивая причастные и деепричастные обороты, чтобы звучало правильно. Что­бы пела строка, чтобы душа его легла в эти чуть корявые буквы, написанные од­нажды ночью.

Любит Леонид Иванович писать боль­ше на коми языке: «Русский язык люблю, но он жестче. Коми - плавный, задушев­ный. Вот и приходится думать, когда хочу перевести на русский. Люблю, когда по­лучается, удается подобрать причастные и деепричастные обороты, удачей считаю, если фразу выстрою и грамматически правильно, и смысл сумею передать. Ра­дуюсь».

И это чувствуется. Чувствуется титани­ческая работа над словом. Мне, как фи­лологу, всегда интересно следить за мыс­лью автора, за его усилиями создать свой стиль, свой неповторимый авторский по­черк. И у Мезенцева этот стиль ощуща­ется как ни у одного другого нашего вне­штатника. Он такой - один.

Честно говоря, люблю получать письма от Леонида Ивановича. Всегда вскрываю их с любопытством: что на этот раз на­писал наш внештатный корреспондент? Письма обычно толстые, в них листочков этак пять-шесть, а то и десять втиснет местный бытописатель. А потом вдогон­ку еще шлет письма два или три: что-то забыл, потом вспомнил, что-то захотел добавить, изменить. Перечитывать, как сам говорит, не любит: написал, сразу в кон­верт и на почту. Иначе, если перечиты­вать, «больно в груди» делается. Нет, луч­ше сразу отправлять.

Пишет он нам об истории края, села Подчерья, поселка Кырты, деревни Сол­даты. Пишет об известных и больших родах, семьях. О людях: и больших писа­телях и поэтах, и просто о соседях, одно­сельчанах. Но, пожалуй, самое интересное, что пишет Леонид Иванович, это о птицах, маленьких наших соседях на планете Земля. Синица, клест, зимородок - об этих и других птахах, обитателях наших лесов, полей и лугов пишет он свои поэмы в прозе.

Сейчас Мезенцев изучает выпь: «Не­изученная до конца, хитрая птица, - так характеризует он плутовку, - убегает она от меня».

«Я сам, будто птица, когда за ней на­блюдаю. Записи делаю карандашом, ручка замерзает. В детстве птиц держал. Сверстники смеялись. Птицы выше, луч­ше людей. Людей, стихи я люблю, без них бы не жил. Но птиц люблю больше. Лес люблю. У вас, около Вуктыла, лес молча­ливый. А у нас - наполненный птичьими голосами, зверушками. Здесь, в деревне, я просто существую, а в лесу живу. Там я связан с птичьим миром: на каждом шагу кого-то встречаю - кто-то летает, кто-то бежит по своим делам. По внешности оп­ределяю вид, подвид. Ведь одних синиц сколько! Есть и длиннохвостые, и другие. А дятлов сколько! Нескончаемо!».

«Той весной, - продолжает делиться Леонид Иванович, - все перелетные пти­цы погибли, боровая дичь гнезда потеря­ла. Снег упал. Мы с Сашкой проверяли. Да и в скворечнике пять скворчат погиб­ло, у Гвидона Бажукова в скворечнике, еще у одного. Снегу в мае неожиданно много навалило. Я по лугам прошел - много ту­шек птичьих видел, пух, перья от них, это мыши уже обработали. Наши-то птицы остались, корольки, синицы, снегири, по­ползни, с ними ничего не случилось, а вот с перелетными - беда. На моей памяти так уже было. Дрозды погибли. Печаль­но».

Дальше Леонид Иванович рассказал нам про сизых голубей, которых раньше в Подчерье не было, про ворон. Кстати, три из них нынче остались на зимовку в Подчерье, пережили зиму на свалке.

«Я много чего испытал. Жизнь прохо­дит. Но так хорошо, как в лесу, мне никог­да не было. Об одном сейчас жалею - из-за болезни не могу на лыжах пробе­жаться по лесу. Вот бы туда, чтоб поды­шать».

О птицах написано у местного орнито­лога-любителя много материалов. Когда-то посылал он свои заметки, от руки переписанные, в «Комсомольскую правду», Василию Пескову. Ответ пришел, где ма­ститый писатель советовал коллеге, что­бы печатался он лучше в местной прес­се. Испугался, понял Леонид Иванович. С той поры и посылает Мезенцев записки в районную газету. Недавно на респуб­ликанском радио по материалам Леони­да Ивановича подготовили цикл пере­дач на коми языке. После этого он слег­ка загордился: «Сыктывкар больно пере­хваливает. Боюсь, испорчусь».

За свою 65-летнюю жизнь несколько профессий попробовал Леонид Иванович: дояром был много лет («Доярки у меня выходные имели»), десантником по охра­не лесов. Однажды взяли его с дояров, отправили строителем - неделю топором махал. А надо сказать, руки у дояра дол­жны быть гладкими, «как у дамы», заметил Леонид Иванович. После топора-то руки стали шершавыми, и когда он вернулся к своим коровушкам - то-то им не по­нравились его руки, одна корова так осер­чала за его мозоли, что поддала копытом подойник, тот так и влетел в окно. Рабо­тал он секретарем в различных комисси­ях: ликвидационных, по назначению кол­хозникам стажа. Везде работать было интересно. «Любопытным был», - делает резюме Мезенцев.

В 1958-59 годах рыбу ловил в колхозе, бригадой. Двое с той бригады уже оста­лись, он да Иван Афанасьевич Мезенцев, остальные рыбаки поумирали в разные годы.

Писать в разные издания начал Лео­нид Иванович давно. В 1961 году, в хру­щевский период, написал в Москву, жало­вался на то, что выселили семью из Сол­дат. Но быстро понял, что это бесполез­но. Писал в «Югыд туй», выходившую на коми языке газету, с юных лет писал в печорскую газету «Ленинец». В «Ленин­це» работал тогда Серафим Филимоно­вич Пыстин, а раньше он в Горт-еле слу­жил учителем, потом уехал в Сыктывкар, стал там в газете работать. С ним Лео­нид Иванович сотрудничал. Помнит он и Михаила Степановича Пыстина, фронто­вика, был он редактором в «Ленинце», с ним в Печоре познакомился Мезенцев. Пыстин, помнится, подбадривал его, в при­мер другим ставил. Помнит и Леонида Карасева, семья которого жила в Лемтах, а потом подалась в Печору, и там Леонид стал сотрудничать с городской газетой. Писал Леонид Иванович в «Красное знамя», «Югыд туй» о лентяях и тунеяд­цах, в «Ленинец» - о недостатках, писал про власть, о том, что неправильно навоз вывозят. Приехали из газеты, взялись не за лентяев и невежд, а за самого писате­ля. Больше он о недостатках старался не писать: «Понял, что об этом писать тяже­ло». Он знает не понаслышке о том, ка­ким тяжелым бывает хлеб у газетчиков, как горек он, бывает, подчас. Поэтому на всю жизнь зауважал всех журналистов.

О звездах журналистского труда знают все, а вот о терниях - единицы. И те шипы, с которыми мы в своей профессии стал­киваемся чуть ли не каждый день, не ми­нуют и Леонида Ивановича: порой ему высказывают свои претензии люди, о которых он пишет, порой - их родствен­ники, порой - просто делают замечания его же односельчане: « А я скажу, - горя­чится Леонид Иванович, - ты сам попробуй, напиши, тогда и говори. Оно ж, когда наболит, само льётся».

В районную газету «Сияние Севера» стал он писать с тех пор, как узнал об ее существовании. А было дело так. Летом, на сенокосе, сели они с Григорием Ива­новичем, что на год старше Леонида Ива­новича, в лугах, пообедать. Развернул га­зету сотрапезник, в которую хлеб был за­вернут. «Что за газета?» - заинтересо­вался Мезенцев. «А новая, теперь в рай­оне выходит», - сказал сосед. Не долго думая, послал Леонид Иванович свою пи­санину (так он в разговоре часто называ­ет свои материалы) в районку. Назвал статью «Пора золотая» - так в песне од­ной звучало. Стал ждать. Но в газете, на­печатав вскоре материал, название слег­ка переиначили, назвав «Золотая пора». Но Леонид Иванович не обиделся - про­фессионалы, им виднее.

Кстати, он до сих пор не высказал нам, работникам газеты, ни одной претензии (сплюну через плечо, чтоб не сглазить). Хотя, бывало, и правили мы его материа­лы. И названия меняли. На редкость не­злобивый автор. Один материал, помню, месяц готовили, правок много внесли, перекроили весь нещадно. Долго пере­живала: вдруг, что не так вышло. Но Лео­нид Иванович успокоил - все нормально. «Мы с вами на одной волне живём, всё чувствуем одинаково, - сказал он мне так, - я всё знаю, я чувствую это. Вы меня не обидите». Ну, отлегло от сердца - мучает, если что не так. За свою «писанину» бо­леешь, а уж за чужую!

«Что сказать мне о жизни, Что оказалась длинной?». Это Бродский. Не читал его Мезенцев. Но всё же, что он может ска­зать о жизни сейчас, на пороге своего 65-летия? Пережив многих родных и близ­ких, бывших одноклассников-ровесников, пережив дочь? Что сейчас у него оста­лось? Дом, дети, внуки и правнуки, двор с погибшим деревом, охотничий пес Тарзанка, два кота и кошка, пенсия в 1800 рублей, товарищ по охоте, книги, вера, пи­санина, медаль «Ветеран труда», 39 лет трудового стажа: «Несколько лет стажа потеряно, восстановить не могут, трудо­вую книжку потеряли». Есть огород: картошка-моркошка, зелень, редька, свекла.

Есть проблемы: «Дров дают пять кубо­метров. А этого мало, надо 15 кубов. По­купаю со стороны, собираю гнилье в кус­тах. Это первая проблема». Вторая - бо­лезни донимают: «Болею от нервов. Как дочь умерла - немного духом упал».

Есть газеты: «Нашу районку мне выпи­сывают, спасибо. А вот сколько лет «Комсомолку» читал, теперь не могу выписы­вать, дорого». Есть радио: «Слушаю Вик­тора Татарского. Вот еще передача «В нашу гавань заходили корабли» была, Кира Петровна Смирнова вела. Очень я любил слушать. Радио бесценно. Однаж­ды сократили на час, а там утром кон­церт был. Мы, сельские, рано встаем, и нам концерт нужен в пять часов утра. Мы писали об этом. Включили. До сих пор люди благодарят. Радио удобно: чем-то занимаешься и слушаешь, узнаешь мно­го нового, а сам рукодельничаешь. А те­левидение смотреть - только время уби­вать».

Избушка есть в лесу, почти новая: «Сам построил. Душой тогда был молод. До избушки идти 2 с половиной часа ско­рым ходом. Сила была: женщину одну по­любил, сильно, как никого никогда не лю­бил. Вот 9 километров после целого дня работы пешком к ней каждый день вече­ром бегал, а утром обратно - так любил». Не сладилось. Один теперь Леонид Ива­нович: «Так и живешь, понурив голову, без жены».

Потому и завел живность - Фому, Ерему и Машук. С ними весе­лее.

Есть у него река Подче­рье, пожалуй, самая чистая в мире, по мнению Леонида Ивановича, река. Есть при­рода, «без которой тесно, плохо, душно Леониду Ива­новичу. Есть книги, поэзия, русская литература.

В Подчерье многие кли­чут Мезенцева корреспон­дентом или писателем. Он не обижается, ему даже приятно. О многом мы по­говорили с нашим писателем за эти часы, которые пролетели незаметно: о русских писателях и об отношении Лео­нида Ивановича к русским вообще, об об­щеславянской культуре и о проблемах финно-угорского мира, о слиянии сла­вян и финно-угров, о вопросах стихосло­жения и нюансах грамматики, о дровах и кроликах, о плохой дороге в Подчерье в частности и о смысле жизни в общем... Но вижу - устает Леонид Иванович от наших умных разговоров, ослабевает, все же болезнь тяжкая точит силы. На про­щание задаю ему вопрос, который давно интересует: «А вот, Леонид Иванович, ка­жется мне, родись вы в другое время и в другом месте - стали бы вы непременно настоящим писателем, не правда ли?»

-Жизнь ценить начинаешь, когда заболе­ешь. Не родись я в лесу - стал бы писате­лем, наверное. Но жизнь у каждого - своя. Сейчас только понял, как сложно жить. Но ведь без плохого - нет и хорошего, все должно быть, все надо пережить, перечув­ствовать. Где родился - там и хорошо, мне все здесь дорого, все за сердце берет. Са­мые красивые места у нас. В лесу все на виду, ничего не скроешь. В лесу я живу, а здесь мне тесно. Теперь я чувствую ста­рость. Но если бы жизнь с начала начать - ничего не стал бы в ней менять. Пусть бы оно все так и было. Пусть».

...Подъехал на машине Андрей. Прово­жать нас вышли Леонид Иванович, Алек­сандр с Татьяной Харитоновной, Фома с Еремой да Машук. Беспокоился Тарзанка, полаивал. И было от чего. Погода из­менилась - хлопьями пошел снег, усилил­ся ветер. Расцеловавшись на прощание, сели мы в машину. По деревенской до­роге медленно шли три рыжие лошади.

Г.БОЧАРНИКОВА.

В названии, статьи использована стро­ка из стихотворения Б.Пастернака «О, знал бы я, что так бывает...» (1931 г.).

«Сияние Севера», 12 апреля 2003 года.

Комментарии (0)

Реклама
Горячая линия
День сердца
Россия против террора
Вуктыл Оптика
Терроризм - угроза обществу!
Сообщи, где торгуют смертью!
Сиротство
Сетоотражающие элементы
Система 112
нет терроризму